Дети войны. О чем говорят женщины, рожающие в наше время

7Под этими надписями на асфальте слой более ранних поздравлений — трехлетней и даже пятилетней давности. Один папа так старался, что десять раз краской навел. Чтобы наверняка! Вон под той надписью, видите, слово «сын» еще осталось. А этому поздравлению уже пять лет, — говорит медсестра отделения новорожденных.

Она рассказывает, а параллельно обрабатывает перекисью пупок младенца, перехваченный пластиковой прищепкой. Затем мажет его зеленкой, причмокивая, прицыкивая и заигрывая, когда дитя всхлипывает. Сеанс завершается тем, что медсестричка уютно пеленает младенца и передает его на руки матери. Мать — это я, ребенок — пять часов назад рожденная дочь, и вместе мы находимся в одном из государственных роддомов Киевской области.

Медсестра поторапливает, хотя диалог ей интересен. Здесь ее редко спрашивают о работе, больше приходят с вопросами и просьбами о помощи. За моей спиной стоит взрослая женщина, тоже с младенцем на руках и просьбой сделать ему клизму: он орет как резаный — вероятно, из-за коликов в животе.

В роддоме аншлаг. Пустых палат нет, и рожениц стараются выписать пораньше, чтобы взять новых. В этот прохладный августовский день женщины, попавшие сюда, как и я, рожают детей, зачатых в ноябре, перед тем, как Виктор Янукович не подписал Соглашение об ассоциации с Евросоюзом, а история страны получила новый поворот. Все эти дети выношены во время революции и рождены в войну.

Этаж первый. Ночь.

— Если вам так интересны надписи на асфальте, посмотрите в окно душевой. То, что выходит на церковь, — бросает напоследок медсестра.

Так и делаю — и корю себя за любопытство. Из окна душевой видна церковь, там строительные работы идут даже в выходной. Ищу надпись на асфальте, но вместо этого нахожу изображение. Темной краской на одном из медкорпусов прямо напротив моего окна нарисован лик плачущей Луны, а под ней дата и аббревиатура.

Роддом — это место, где не говорят о смерти и войне. Слова «огонь», «вооружение», «бомбардировки», «сепаратисты», «бронежилеты», «Путин» и «Порошенко» тут не произносят. А темы войны, ранений не актуальны не только потому, что это место, где появляется жизнь, а потому, что в этом доме полно своей боли, крови и страданий.

 

Это обычное медучреждение, чуть лучше среднего, экспериментального типа, где приветствуют естественные и партнерские роды, избегают эпидуральной анестезии и пропагандируют грудное вскармливание. Обезболиванием и прочими вмешательствами, призванными облегчить материнские страдания, тут не занимаются — это понятно с первых минут общения с персоналом.

— Доктор, а что можно сделать, чтобы уменьшить боль во время схваток?

— Теоретически много чего. Но мы этого не делаем. Женщина должна выстрадать положенное — ребенок сильнее будет. Нам сейчас нужны сильные ребята.

— Таку меня девочка, она не пойдет воевать. Можно, она будет мягкой, нежной и гармоничной?

— Приезжай, разберемся на месте, — непринужденно отвечает врач.

Волшебные уколы делают в крайних случаях. Женщины тут плачут, орут, стонут и всячески испытывают боль. Это ясно уже на пороге роддома. Мы приезжаем туда глубокой ночью. Жмем на круглую кнопку звонка. Звон ровным гулом расходится по всему первому этажу. Зажигается свет. Пока сонная дежурная медсестра шаркала тапочками ко входу, в родильном зале, находящемся на пятом этаже, кто-то приоткрыл форточку, и в тот же миг из нее вырвался истошный женский крик.

В этот момент двери роддома открылись:

— Доброй ночи. —

Этаж пятый. Утро, Медперсонал «на автомате» оформляет новоприбывших. Просят переодеться, тут же берут анализ крови и выпроваживают на пятый этаж. Это там, где крики.

Чтобы отвлечься от боли и страха перед предстоящим (как будто это происходит со мной не в четвертый раз), я попутно разговариваю с кем попало, задавая вопросы невпопад:

— А сколько женщин сегодня ночью едут на пятый?

— Вы — четвертая.

На втором этаже после ночного УЗИ в лифт подсаживается дежурный врач и еще какой-то доктор. Забавная пара — роженица с животом с гигантский арбуз и нянечка-медсестра под 8о лет с волосами как снег, собранными под тугую косынку. Бабушка еле стоит на ногах, но придерживает будущую маму за руку. Роженица стонет, на ней нет лица, она бледнее стен, на лбу — болезненная испарина. Нянечка поглаживает ее по руке и жалуется мужчинам-докторам:

-УЗІ показало, шо рожає. А води нема. Як по водам, то не рожає.

— Шо, крани перекрили? — шутит один врач.

— Це все Київ винуватий, у них влітку води нема, — отшучивается другой.

У них — рабочий день, точнее ночь. Привычная рабочая ночь, ничего нового.

На пятом тихо. В коридоре приглушили свет. Тут пахнет строгой санитарией и чистотой. Дверь палаты №4 приоткрыта, там пара. Он спит на кровати, она ходит из угла в угол, круто покачивая бедрами, хватаясь за батарею, тянется к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. У нее сильные схватки раз в семь минут, но еще рано бить тревогу и звать акушерок. Она разбудит мужа и начнет кричать громче положенного, как только промежуток между схватками сократится до двух минут. Родит эта женщина только через пять часов.

Медсестра заходит в палату к паре и смеется с порога:

— Хорошие партнерские роды! Первый раз такое вижу: мама — рожает, папа — спит.

Жена фотографирует спящего супруга на мобильный телефон. Он храпит так, что слышно в другом конце коридора.

— Пусть отдохнет. Для него это больший стресс, чем для меня. Он вечером новостей из зоны АТО начитался, расстроился, вот спит и переживает — видите, морщина на переносице.

День был насыщен сводками из зоны АТО. Днем перед этой ночью украинская армия выбила сепаратистов из трех городов: Чернухино (Луганская область), Булавинского и Александровки (Донецкая область).

Роженица о чем-то болтает с медсестрой и спрашивает, где можно найти чайник, чтобы налить кипятка в термос, привезенный из дому. Шесть минут между схватками. Когда мышцы, которыми она не может управлять, расслаблены, она весела и способна шутить. В другое время она обнимает батарею и корчится от боли внизу круглого живота и спине. Я впитываю беспечность и мужество этой женщины и следую дальше по коридору, в конце которого на стуле сидит мой доктор, главврач этого учреждения Сергей, не брезгующий практикой акушерства. Он регулярно принимает роды. Когда я встретила этого человека впервые, его халат был в капельках крови. Сергей встречает меня улыбкой и вопросом: «Ну как?»

Его подняли ночным звонком, и сейчас он рад, что успел доехать до роддома, ничего не пропустив. А уже спустя пять минут после осмотра — слегка разочарован: все может случиться под утро, а то и не сегодня. Я боюсь этого добродушного человека. Точнее, не его, а его рук с десятью пухлыми пальцами и вот этих вот спокойных: «Потерпи еще».

У него веселый нрав, хорошее чувство юмора и огромный жизненный опыт — его не пронять ни одной историей о боли и невозможности ее вынести. В случае чего он все переводит в циничную шутку. Такая работа.

Остатки ночи проходят в тишине у окна в палате для партнерских родов, где кроме узкой кровати, на которой никак не помещаются двое (почти трое), еще много всякого. За соседней стеной тихо и невыразительно постанывает женский голос. Я стараюсь не рассматривать предметы и медицинскую мебель и не представлять, для чего нужны те или иные вещи. Но скука и ожидание концентрируют внимание, а фантазия делает свое дело. Под кроватью родильная утка — специальный таз, на который сажают роженицу для вертикальных родов. Это происходит в случаях, если лежа родить не получается.

По центру у стены раскладная кровать для рожениц, которая сейчас выглядит как кресло с выдвижными подлокотниками — за них хватаются во время потуг. У другой стены — пеленальный столик для новорожденных, оборудованный специальный лампой, похожей на вытяжку над газовой плитой. Под ней греют и сушат только что родившихся детей. У столика — весы, под ними, на поддоне, таз с медикаментами и инструментами на все случаи жизни. Я приоткрываю салфетку, и меня охватывает ужас, холодный, как эти металлические предметы. Даже думать не хочу, в какой момент их применяют. В углу силиконовый мяч, над ним — инструкция в картинках: как пользоваться, какие принимать позы во время схваток, чтобы уменьшить боль. Автор постера издевательски предупреждает, что будет больно и что лучше максимально расслабиться и правильно дышать. Я выхожу в коридор, куда слабо пробивается рассвет нового дня, в который родятся как минимум трое детей — ровно столько палат занято по соседству. Возле уборной неловко снует мужчина, по виду чей-то муж. Он в голубом одноразовом халате, шапочке и бахилах, с перепуганным выражением лица. Его жена мучается в четвертой палате.

Лица мужчин, не относящихся к медперсоналу, в таких учреждениях всегда бледны и испуганы, даже если для них все это не впервой. Чтобы сохранить лицо и не выдать волнение, многие стараются говорить по телефону до последнего. О чем угодно: о делах, погоде, природе, новостях — лишь бы переключить внимание. Я умываюсь ледяной водой и смотрю в окно. Там медсестра выносит на порог два ведра, на которых красной краской написано: «Отходы». Мне становится дурно от самой мысли, что может быть внутри. Мужчина деликатно ждет, когда я отойду от уборной к своей палате, оглядывается и заходит, прикрыв за собой дверь. Он смущен. В таких местах нет табличек с буквами «М», а двери в туалет никогда не закрываются, на них даже нет замков. Не найдешь здесь и зеркала.

— Почему у вас нет зеркал и замков в туалете? — спрашиваю у уборщицы, которая набирает воду в ведро, чтобы помыть пол.

— Бо жінки різні бувають. А якщо ти втратиш свідомість? Або схватки сильні почнуться, і ти ненароком впадеш на дзеркало, розіб’єш — сім років нещастя потім. Воно нам треба? Або ж закриєшся і впадеш.

Эти слова как настенная инструкция: от осознания неизбежного не остается ничего, кроме как расслабиться.

Уборщица выжимает тяжелую тряпку, накручивает ее на огромную деревянную швабру с инвентаризационным номером. Такую нынче встретишь разве что только тут, да еще в школах. Тяжело вздыхая, пройдет она с этим агрегатом от начала и до конца коридора, сменит воду и вернется на исходное место, оставив за собой широкую мокрую полосу.


Похожие статьи