Прямо по курсу – смерть

13Винт медленно трогается и начинает неумолимо набирать скорость вращения. Вертолет переполнен, на борту двое бойцов между жизнью и смертью и около 20 легкораненых. Одни с возбуждением ждут взлета, другие в полузабытьи прислонились к окну. Рядом со мной боец не выпускает из рук автомат, как будто он стал уже частью его тела. Эти ребята только что вырвались из пекла. Но в любой момент могут попасть в него снова. Корреспондент «Репортера» на собственном опыте узнал, что такое полеты над зоной АТО. Это жизнь, измеренная секундами. Потому что каждая может оказаться последней

 

«Сука война»

— Куда???!!! Куда??? — неожиданно один из раненых вскакивает и поднимает крик.

Соседи пытаются силой усадить его на место и успокоить.

— Юра!!! Все нормально! Все нормально!

— Куда?! — продолжает орать боец.

На него наваливаются трое, но худощавый парень в выгоревшей футболке цвета хаки пытается вырваться, выскользнуть, встать, побежать. А прямо перед ним стоят носилки. Того, кто на них лежит, зовут Ваня. У него перебиты колени, сочатся кровью бинты на руках, лицо и плечи иссечены осколками. Одно неосторожное движение соседа по вертолету — и раненый взревет от боли.

— Зацепишь Ваню — выкину из вертолета! — орет на Юру кто-то из его товарищей.

Юра обмякает. Он еще что-то кричит, но рев мотора и свист лопастей заглушают крик.

Ми-8 медленно поднимается в воздух. Из иллюминатора виден крохотный полевой аэродром. Несколько вертолетов, грузовики, два ряда полевых палаток и ров-убежище. Отсюда до передовой считанные километры. Наши пилоты спешат как можно скорее долететь до Харькова, где расположен военный госпиталь.

Мой сосед, коротко стриженный мужчина в летах, просит подержать стопку с рентгеновскими снимками и наклоняется к иллюминатору.

— Ребята попросили, чтобы я помахал им рукой с высоты, — объясняет он. — Я с Волыни, воюю в батальоне «Ай-дар».

— Я Санек, недобиток с тремя осколками, — наклоняется ко мне еще один парень. — Меня вот забрали в госпиталь, а мой боец не дождался борта.

Буйный Юра опять пытается вскочить. Теперь я уже понимаю: он рвется в хвост салона, где лежит его тяжелораненый друг. Юру снова пытаются усадить, скрутить руки, связать.

— Юра!!! Все нормально! Здесь не стреляют, здесь все свои!

Врач делает парню укол успокоительного. — Сука война, — волынянин из «Айдара» смотрит сначала на Юру, потом на меня глазами, полными боли, тоски, усталости. — Этот пацан под минометный обстрел попал, у него шок. Такое бывает. Ты не удивляйся.

Раненых сопровождают три медика. Один из них крепко держит Юру. Второй склонился над тяжелораненым, подвешивает к потолку капельницу, подключает прибор, который следит за ритмом сердца, и разворачивает аппарат искусственной вентиляции легких. Третий присматривает за остальными бойцами.

У одного из них на лбу выступила испарина, он подносит руку к сердцу и несколько раз сжимает пальцы в кулак — жест не требует расшифровки. Медик дает ему какие-то капли, затем поворачивается к тяжелобольному, показывает ему поднятый вверх большой палец, тот слабо повторяет жест — дескать, да, все в порядке. И уже надо делать укол еще одному бойцу, голова которого с каждой минутой склоняется все ниже и ниже к коленям. Задача эта не из легких: пилоты стараются лететь как можно мягче, но машину все равно трясет и качает. Прямо по курсу заходящее солнце. Мы спешим на запад, прочь от востока.

«Знаете, что остается от людей после взрыва?»

— Да, мы летаем в самое пекло, — вздыхают летчики. — Туда, где шквальный огонь из всего, что стреляет. Но ты видишь, что раненые пацаны надеются только на тебя. И понимаешь, что по хер минометы и зенитки, ты должен забрать их и доставить к врачам. Это для них там война, а для нас работа.

За время, пока идет АТО, мои собеседники уже доставили в госпиталь сотни и сотни тяжелораненых (точной цифры нет, статистику никто не ведет).

— Больше всего запоминается самое страшное — груз 200, — признаются парни. — Погибших ведь надо забрать с передовой и как можно быстрее. Знаете, как выглядят тела, пролежавшие несколько дней под палящим солнцем? Знаете, что остается от людей после взрыва? Тебе дают целлофановые пакеты, в которых сложено все, что осталось от пацанов. Руки, ноги — все отдельно. И ты берешь «двухсотых», вдыхаешь этот запах земли, крови и смерти. Капает что-то липкое… Такое хочется забыть и никогда больше не вспоминать.

Впрочем, «скорой помощью» наши вертолеты называют не только поэтому. Очень часто они спасают солдат не только в медицинском смысле этого слова.

— Когда войска попадают в окружение — вызывают нас. Я точно знаю о нескольких таких случаях. Например, один раз нас вызвали, когда шел бой в районе поселка Металлист. Там мы с артиллерией переломили ситуацию, — рассказывает Вячеслав Николаевич, полковник. — Второй раз помогли пограничникам под Луганском. Пара Ми-24 вышла на боевой курс и уничтожила минометный расчет и крупнокалиберный пулемет. Бой прекратился. Еще могу рассказать, как пара «двадцать четверок» накрыла зеленку. Переколошматили ее так, что огонь с той стороны захлебнулся.

Сейчас противник обвиняет летчиков во всех смертных грехах. приписывает им авиаудары по городским кварталам, разрушенные дома и детсады. Но генерал Валентин Пистрюга говорит, что обвинения голословны.

— Вертолетчики — они же близко к земле летают, все как на ладони. Одно дело сбросить бомбу из-за облаков неведомо куда, а другое — выстрелить по школе или жилому дому. Ты видишь, какая у тебя цель, и поверьте, никто из нас не способен стрелять по мирному населению. Другое дело — уничтожить лагерь экстремистов под Славянском. Но там точно никого из простых горожан не было, — говорит Валентин Михайлович. — У нас бывает два типа задач: первая — нанести ответный удар, слово «ответный» подчеркни, пожалуйста. А вторая — перевозка грузов, доставка больных в госпиталь.

Перевозят на вертолетах и пленных.

— Самая лучшая оценка — оценка противника. Перевозили мы как-то чеченцев, так один из них сказал: «Мы русских три года били, пока они научились нас побеждать, а вы эту науку за три месяца освоили». И говорил мне это не простой боец, чувствовалось, что у человека большой боевой опыт, — рассказывает летчик Андрей.

 

«Запаникуешь — умрешь»

Говорить о том, как проходят бои, ребята не любят.

— Если крупнокалиберный пулемет стреляет — видишь внизу мерцающий огонек, как будто сварочный аппарат на земле заработал. Если мелочь по тебе попадает — как горох по фюзеляжу стучит. Ну а если что-то серьезное — лучше тебе вообще не знать, что это такое, — рассказывают мне вертолетчики. — Однажды одного нашего летчика сбили, причем второй раз за АТО, так он молча выпил бутылку водки, прежде чем смог что-то говорить. Когда попадает ракета, шансов выжить нет. А ПЗРК у сепаров много, и они у них самых новых модификаций. Так что летим и ждем. Смерть может прийти в любую секунду — даже испугаться не успеешь.

— А может, возьмете меня? — вдруг выпаливаю я.

— Полетели, — неожиданно отвечают собеседники.

— Куда? — растерянно спрашиваю я.

— Да тут недалеко, туда и обратно — полчаса, — загадочно отвечают летчики.

И вот 250 километров в час, 7 метров над землей, 2 автоматчика внимательно смотрят в иллюминаторы. Высота предельно малая: чем выше вертолет — тем он уязвимей. Пытаюсь вспомнить математику и высчитать вероятность того, что нас собьют. Величина X — это количество ПЗРК на нашем маршруте. Не самое приятное уравнение в моей жизни.

С каждой секундой мы все ближе и ближе к территории, занятой противником. Наша цель — точка N. где мы оставляем груз У и спешим назад. Летим на бреющем. Под нами желтый ковер подсолнухов, и он так близко, что кажется, еще чуть-чуть — и наш вертолет станет комбайном, и спелые головки полетят в разные стороны. Но мы резко взмываем вверх и также резко опускаемся вниз — перескакиваем через ЛЭП. От этого скачка желудок неприятно дергается, ударяется о диафрагму и камнем шлепается вниз. Мы «прыгаем» через лесополосы. Что-то вроде американских горок, только вместо восторженного визга девчонок — рев двигателя и мрачные попутчики с АКМ. Внизу вроде мирные села, какие-то люди в огородах, некоторые даже приветливо машут руками, но кто даст гарантию, «наши» они или «чужие»?

— Страшно было? — спрашивают после посадки летчики и так внимательно, изучающее на меня смотрят. — Тут любому страшно, любому. Но работу надо делать и помнить: запаникуешь — умрешь. Должен все предвидеть, понимать, почему лучше сюда полететь, почему это село надо обходить. И удача. Самое главное — удача.

— Каждую минуту, каждый момент тебя могут накрыть, — продолжает командир экипажа Юрий Проданюк.

— Я своему «праваку» (второму пилоту. — «Репортер») говорю: «Помни, что, если меня убьют, ты должен оттолкнуть мое тело от ручки управления и лететь дальше. Не сделаешь этого — погибнут 20 человек, которые у тебя на борту». И везде ты видишь врага. Вот летим, а на дороге машина раз и остановилась. И что делать? Как понять, там сепаратисты с ПЗРК или человек просто нас испугался? Стрелять? А если лишим жизни мирного жителя?

«Вот дырка, вот дырка, вот дырка…»

Часть наших вертолетов базируется на аэродроме учебной авиабазы в Чугуеве. После каждого приземления борттехник Руслан с хитрой улыбкой обращается к пассажирам:

— Чугуевские авиалинии приветствуют вас! Оптимист, весельчак, душа компании. В конце 1990-х Руслан оставил службу, занялся бизнесом, открыл сеть магазинов по всей стране. Но в первые же дни АТО пошел в военкомат, добился, чтобы его взяли в летный состав. Из кабинета вынес не только разрешение, но и уверенность в том, что военкома и обоих его замов следует немедленно расстрелять:

— Что это такое? Берут 15 штук за то, чтобы солдафон не попал в зону АТО. Если ты договариваешься по блату — ю тысяч. Если по очень большому блату — шесть. Это я тебе рассказываю расценки по волынскому облвоенкомату. Так и напиши!

Спрашиваю, тяжело ли было сменить офис на казарму.

— Сначала было нервно. Но потом я понял, что так будет всегда и надо как-то расслабляться. Теперь у меня на борту всегда есть сладкое, есть сальдо, всегда тушеночка и иногда огурчики. Стресс надо заедать. Когда мы едим, то забываем про всю эту байбулайку, — довольно рассказывает Руслан. — У меня десантники на борт садятся, так я им печенюшки предлагаю, конфеты «взлетные». Стараюсь всю эту дурныцю немного скрасить.

У вертолетчиков в зоне АТО регулярно происходят ротации. Отработали 45 дней — и на месяц уезжают в отпуск. Руслан не так давно вернулся на второй срок.

— Когда я был дома, мне по ночам снилась только кровь, как она течет. Это же немного ненормально, да? Только успокоил нервы, начинается новый мандраж — скоро снова на войну. Я понимаю, куда я иду, знаю, что меня тут ждет. Вон там борт стоит заклепанный, 48 дырок… Пошли посмотришь?

На вид обыкновенный вертолет, но подходим вплотную, и я вижу «латки».

— Вот дырка, вот дырка, вот дырка. Вот эта от автомата, а эта от крупнокалиберного пулемета. Вот самая страшная: еще чуть-чуть — и в коленвал попали бы. Наши пацаны тогда весь боезапас расстреляли по врагу, но их догнали.

— В такие моменты вы забываете про страх? Про него вообще можно забыть?

— Я тебе пересказать не могу, как мне было страшно, когда я сюда ехал! Но первый боевой вылет — и все, включился в работу. И я буду здесь столько, сколько надо. Потому что мы все-таки офицеры. Долг есть долг, и отечество у нас одно, и мы за него ляжем. Просто тупо ляжем. Меня не волнует мое здоровье, меня волнует нечто большее, — распаляется Руслан. — Я тут буду до осени, до зимы, я буду грызть землю, чтобы они не пошли дальше. Крым, сука, отжали потому, что никто не стрелял.

— Так говорят, что силы были не равны, что наши солдаты просто легли бы бесславно.

— Сейчас «Град» по нам стреляет, так что, давайте отойдем в район Киева? Что, не ложиться под пули? Это война! — закипает Руслан. — Я с собой привез флаг Украины и я его поставлю над Донецком! Но ты не подумай, что у нас тут бандеровцы. У нас половина экипажа с востока. У меня лично командир из Волновахи, штурман из Харькова.

И они работают без проблем.

Руслан переводит дух и обращается, видимо, ко всей АТО, ко всем украинцам.

— Пацаны! Я согласен быть здесь месяц, два, три. Но все это немного затянулось. Пора заканчивать! — летчик ставит точку, которая тут же превращается в многоточие. — Но когда АТО закончится, мы, летчики, отсюда не уйдем. Надо будет гуманитарную помощь возить. Ты не представляешь, как мы будем рады знать, что нам никто не будет смотреть в зад ракетой! Это просто праздник! Два дня пить будем!

 

«Сбили борт!»

Заходим в казарму вертолетчиков. Раньше здесь был учебный класс для курсантов. За рядами двухэтажных кроватей видны учебные плакаты «Поведение во время пожара», схемы узлов и агрегатов. В двух метрах от классной доски накрыт скромный стол: чай, пряники, по кругу идет двухлитровая бутылка с пивом. Летчики только что вернулись с заданий, шум-гам, кто-то просит:

— Переключи телевизор на новости, там вроде Путин должен какое-то заявление сделать.

И тут как гром среди ясного неба:

— Борт сбили!

Все оборачиваются на Юрьевича, который принес плохую новость. Подробностей он не знает. Ребята вскакивают из-за стола, берут мобильные телефоны.

— Звони на полевой аэродром!

Начинается судорожный обзвон. Наконец, выясняется, что обстреляли вертолет другого полка, летчики живы, но один из них тяжело ранен.

Пилоты выходят на крыльцо покурить. Вспоминают о других сбитых и не сбитых бортах.

— Десантники с Карачуна говорили: «Вы много чего не знаете. Вы бы видели, сколько по вам было выпущено ракет, которые мимо уходили». Х… тучу раз нам просто везло.

— Мне один спецназовец, снайпер, признался: «Я в донецком аэропорту снял боевика с ПЗРК. Он уже взвел, нацелился на тебя. Но я ему в лоб засадил».

— На шестом блокпосту снайперы по нам недавно работали. Целились в командира, но он нагнулся в последний момент. Попали в борттехника. Пуля попала в сонную артерию, не смогли кровь остановить. Его к нам привезли, он еще теплый был.

— А помнишь, какой у нас «салют» был?

— Помню. Ночь, летим в тишине, и тут крик в радиоэфире: «АСОП!» (устройство для постановки помех для ракет. — «Репортер»). Я глаза закрыл, думаю: «Ну, все!» Нет, прошла мимо ракета и в воздухе взорвалась. У одного из наших день рождения тогда был, я ему говорю: «Мы тебе и воздушный парад устроили, и фейерверк. Что, плохой?»

Разговоры мало-помалу стихают. Летчики расходятся по своим койкам. Завтра снова рисковать жизнью, завтра снова боевые вылеты. Других не бывает.

 

«Война? Какая, на хрен, война?»

Вертолетам, на которых летают наши ребята, 20-30 лет. Всю хорошую технику за годы независимости «профукали», распродали. Не говоря уже про людей.

— Какие кадры мы за годы независимости потеряли! Из армии ведь очень многие ушли, не выдержали. Куда это годится: у тебя 35 лет выслуги, а ты за это время даже на квартиру себе не заработал? — возмущаются офицеры. — Первый отток людей был в 1990-х, потом в 2000-х.

— Многие боевые летчики «поменяли туроператора» — на пассажирских боингах теперь летают.

— А вы знаете, что на подготовку высококлассного офицера тратится $1,5 млн? Это же не офисный планктон: ручка, баба и получка. Это высококлассный специалист. Такое чувство, что намеренно армию разваливали.

Летчик Андрей заводится все сильнее и сильнее.

— Этим… как бы их назвать… так и поставь многоточие… в кабинетах — им все пофиг. Пофиг, как и что здесь происходит. Патриотический порыв — это хорошо. Но на одном энтузиазме войны не выигрываются. Если у нас проблемы, мы должны сказать: «Мужики, нам нужна такая-то хрень на вертолет» . И через неделю эту хрень нам должны привезти, потому что ее цена измеряется в человеческих жизнях. Вместо этого мы ходим с документами от одного мутанта к другому, и, когда доходим до самого главного, он говорит: «Это не наш вопрос». А есть и такие уроды с перстнями на пальцах, которые вообще разговаривать не хотят: «Не сейчас. У меня есть часы приема». — «Так война идет!» В ответ лениво: «Какая, на хрен, война?»

Андрей рассказывает, как недавно его вызывали в Киев, и там он чуть не набил морду одному высокопоставленному военному чиновнику.

— Я подаю бумаги, а этот урод спрашивает: «Где пояснительные?» Я на секунду дар речи потерял, потом переспрашиваю: «Чьи пояснительные?» — «Тех, кто там был». — «Так все пацаны сгорели заживо! Все пацаны сгорели!!!» — «Нет. Пояснительные нужны». У меня крыша съехала. Думал, что придушу. Хорошо, что между нами стол стоял. Подбежали секретарши, оттащили меня. Так он мне после этого все бумажки заштамповал, даже черновики: «Успокойтесь, я не это имел в виду». Мудак, б…дь. Боевой п…рас! Мы живем в одном мире, а они в другом.

 

«Олега больше нет»

Я стою на проспекте Победы в Киеве. Вечер накануне Дня независимости, мимо меня на Крещатик идет военная техника. Мимо нее пролетают подростки на скейтах. Тут же толпа зевак, в глазах одно большое «вау!». Вот она — война глазами большинства украинцев. Красивая картинка, которая проплывает мимо. Звонок.

— Олега сбили, — горько говорит трубка.

С майором Олегом Бирюком я разговаривал еще пару дней назад. Большой добродушный человек, бредил небом с детства. В классе шестом пошел работать на почту, весь месяц разносил письма и газеты. На зарплаты его одноклассники купили джинсы, а он — модели самолетов и вертолетов. Когда окончил военную академию, его звали служить в штабе. Олег мог носить на погонах большие звезды, жить и не рисковать каждый день. Вместо этого он попросил: «Направьте меня туда, где можно летать».

О своих боевых вылетах Бирюк говорил ровно, спокойно и честно:

— Конечно, страшно. Постоянно ждешь выстрелов. И не знаешь, откуда их ждать. Противник выглядит как земля, которая вдруг взрывается и начинает в тебя стрелять. Молюсь в такие минуты.

— Он был настоящим другом, — говорит мне его брат Володя. — Мы как-то сели в поезд, поехали в другой город. И тут Олежке звонит товарищ, просит дать взаймы его жене крупную сумму денег. Брат вышел на следующей станции и поехал выполнять просьбу друга. Вот таким он был…

За несколько секунд до смерти майор Бирюк подбил танк. Боевую задачу выполнил. Ценой жизни.

Когда в его родном городе Ахтырка Сумской области Олега отпевали и внесли в храм его портрет, батюшка расплакался. На похороны приехали товарищи со всей Украины.

— Я, когда с ними прощался, попросил: «Возвращайтесь живыми, здоровыми и с широкими улыбками», — вспоминает брат летчика.

 

 


Похожие статьи